Как-то раз, влекомый тайной, я склонялся над туманной
Книгой одного пророка, кто пытался на краю
Быть меж Дьяволом и Богом… Вдруг, как будто бы негромко,
Будто кто-то мимоходом постучался в дверь мою.
«Странник,— я решил,— стучится осторожно в дверь мою».
«Просто странник»,— говорю
Сам себе. Я помню ясно, как в камине угли гасли,
И полуночные тени ткали призрачный узор.
Как же сильно я ждал утро!.. Полусонно, полухмуро
Я искал из книг намёки, как вернуть мою Линор, —
Ту, что ангелы на небе меж собой зовут Линор,
А земля молчит в укор.
Её нет. Вздувал как горы ветер пурпурные шторы,
Наполняя душу жутью, что давно уже не знал —
Жутью нервного провала. Сердце бешено скакало.
Чтоб унять его волненье, я бессвязно повторял:
«Это странник одинокий попросился на привал.
Вот кто в дверь мою стучал!»
Мне немного полегчало. Я тогда решил сначала
Оправдаться: «Сэр иль леди, моя дверь не заперта!
Извините, Бога ради, просто я листал тетради.
Зачитался. Стук ваш тихий стёрся шорохом листа»,—
Я толкнул двумя руками дверь, не закрывая рта, —
Только ночь и темнота.
Удивлённый, в изумленье я стоял, но даже тени
Пребывали неподвижны, месяц лишь цедил раствор
Мутноватой жёлтой жижи. А вокруг всё было тише,
Чем в могиле. Тут раздалось слово милое: «Линор?»
Это я шепнул, и эхо стало вторить мне: «Линор!»—
И всё громче слышен хор!
Тело и душа горели, я скорей захлопнул дверь и
Вдруг услышал стук по ставням много громче, чем тогда.
«Может, с веткою,— я мыслил,— в мои окна бьются листья,
Иль железная задвижка неизвестными снята?
Надо быть холоднокровней, всё решится без труда —
Просто ветер. Ерунда!»
Я раскрыл седые рамы, и в мои покои прямо
Из тумана, что, когда я выходил, был мёртво пуст,
Нагло хлопая крылами, отражающими пламя,
Ворон залетел и, чёрный, гордо сел на белый бюст
(У меня давно над дверью каменный Паллады бюст)…
Ждал ли я, что рассмеюсь?!
Как я мог не умилиться важности нежданной птицы?!
«Ах ты Ворон, лысый, смелый, мудрый (вспомнил я клише),
Древний, вещий и бесстрастный! Ты здесь явно не напрасно.
Как же звали тебя в землях, где лишь Ночь настороже?
Ворон, мрачный представитель мест, где Ночь настороже,
Каркнул: «Никогда уже».
Я взглянул на птицу рядом совершенно новым взглядом.
Пусть ответ её не слишком осветил собой вопрос,
Но не каждый вечер, верно, через окна (или двери)
Прилетает к людям Ворон, забирая вкривь и вкось
Черными как смоль крылами к бюсту белому на нос…
Что за чёрт его принёс?!
Он смотрел в глаза мне с выси, а я всё ещё от смысла
Понимания событий был существенно далёк.
Он вложил всю душу в фразу, от которой бедный разум
Трепетал… «Ушли надежды,— прошептать я еле смог,—
Так и ты уйдёшь с рассветом». Ворон как иной пророк
«Никогда уже» изрёк.
Птичье предзнаменованье поразило будто камень,
Точно Ворон как-то понял то, что я его спросил.
«Может быть, так тяжко плачет твой хозяин-неудачник?!—
Я кричал на птицу.— Может, он лишился всяких сил
В состязанье с мукой, горем? Потому, растратив пыл,
Он так часто говорил!»
Выпалив всё это залпом, я почувствовал, что стало
Веселее мне. Придвинув кресло ко двери входной
И присев на бархат мягкий, я обдумывал загадки,
Приговаривая тихо: «Я сейчас пойму, постой,
Что ты мне сказать пытался и что делаешь со мной,
Ворон старый и худой!»
Неосознанное чувство вызывали взгляды с бюста,
Опалявшие мне сердце демоническим огнём.
В голове творился хаос, и невольно вспоминались
Вечера и дни с любимой, разделённые вдвоём.
Даже бархат кресла помнит нас — счастливейших — вдвоём.
Никогда уже на нём
Не сидеть ей… И так странно: я вдыхал кадильный ладан, —
Словно некто бестелесный стал в мою обитель вхож,
Словно бы огонь в камине вырвал тени серафима.
«Боже!— я вскричал в волненье.— Ты забвенье мне даёшь!
Бесподобнейший напиток, чтоб забыть Линор, даёшь!
Как же морфий твой хорош!»
Ворон вновь свой клич прокаркал. Я торжествовал: «Оракул!
Я не знаю, чей посланник ты, и пусть сия печать
Не нарушится. Поведай, в мире, где пустынны беды,
Где слепую безнадёжность можно только повстречать,
Обрету ли я забвенье, чтобы сызнова начать?
«Никогда уже»,— опять
Ворон мне ответ оставил. «Птица дерзкая иль Дьявол!
Ради бесконечных высей, ради стоптанных могил,
Ради Сил, которым служим, правду выложи наружу —
Суждено ли мне обняться с той, которую любил?
Суждено ль обнять в Эдеме ту, кого я так любил?»
Ворон снова посулил:
«Никогда уже». Из кресла я поднялся. «Интересно!
Пусть же эта фраза станет знаком к расставанью нам.
Прочь! Исчезни с бурей тусклой и из сердца вырви клюв свой.
Ни пера не оставляй здесь. Прочь! Вернись в ночной туман».
Ворон, точно слившись с камнем, верный собственным словам,
«Никогда уже» сказал.
…И с тех пор минуло время, но по-прежнему над дверью
На Паллады бледном бюсте, как на верхнем этаже,
Восседает Ворон скорбно, а каминный свет неровный
От него бросает оттиск на пол — серый зов душе,
За границу этой тени не сбежать моей душе,
Знаю, никогда уже!
(2003)
THE RAVEN
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore —
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door —
"’Tis some visiter", I muttered, "tapping at my chamber door —
Only this and nothing more."
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow; — vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow — sorrow for the lost Lenore —
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore —
Nameless here for evermore.
And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me — filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
"Tis some visiter entreating entrance at my chamber door —
Some late visiter entreating entrance at my chamber door; —
This it is and nothing more."
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
"Sir", said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you" — here I opened wide the door; —
Darkness there and nothing more.
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore?"
This I whispered, and an echo murmured back the word, "Lenore!"
Merely this and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
"Surely", said I, "surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore —
Let my heart be still a moment and this mystery explore; —
‘Tis the wind and nothing more!"
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door —
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door —
Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
"Though thy crest be shorn and shaven, thou", I said, "art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore —
Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!"
Quoth the Raven "Nevermore."
Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning — little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door —
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as "Nevermore."
But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered — not a feather then he fluttered —
Till I scarcely more than muttered "Other friends have flown before —
On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before."
Then the bird said "Nevermore."
Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
"Doubtless", said I, "what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore —
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of 'Never — nevermore.'"
But the Raven still beguiling my sad fancy into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore —
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking "Nevermore."
Thus I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion's velvet lining that the lamp-light gloated o'er,
But whose velvet-violet lining with the lamp-light gloating o'er,
She shall press, ah, nevermore!
Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
"Wretch", I cried, "thy God hath lent thee — by these angels he hath sent thee
Respite — respite and nepenthe from thy memories of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!"
Quoth the Raven "Nevermore."
"Prophet!" said I, "thing of evil! — prophet still, if bird or devil! —
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted —
On this home by Horror haunted — tell me truly, I implore —
Is there — is there balm in Gilead? — tell me — tell me, I implore!"
Quoth the Raven "Nevermore."
"Prophet!" said I, "thing of evil! — prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us — by that God we both adore —
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore —
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore."
Quoth the Raven "Nevermore."
"Be that word our sign of parting, bird or fiend!" I shrieked, upstarting —
"Get thee back into the tempest and the Night's
Plutonian shore! Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken! — quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!"
Quoth the Raven "Nevermore."
And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,
And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted — nevermore!
(1844-1849)
